Превращение. Інші з Інші. Робота № 300180

Превращение

Інформація про навчальний заклад

ВУЗ:

Інші

Інститут:

Не вказано

Факультет:

Не вказано

Кафедра:

Не вказано

Інформація про роботу

Рік:

2015

Тип роботи:

Інші

Предмет:

Інші

Завантажити

Частина тексту файла (без зображень, графіків і формул):

Кэрол Берг — Превращение (Рей-Киррах-1) Carol Berg. Transformation (2000) Библиотека Луки Бомануара — http://www.bomanuar.ru/ Spellcheck — Nayal Глава 1 Сражения между богами происходят в душах людей, и, если боги недовольны полем битвы, они меняют его форму по собственному усмотрению. Так говорится в эззарианском пророчестве. И я этому верю. Я видел такое сражение и такую трансформацию, она могла произойти только по желанию богов. Это была не моя душа — слава Вердону и Валдису, и всем остальным богам, — но и я не остался прежним. Наследный принц Александр, пфальцграф Азахстана и Сузейна, жрец Атоса, сюзерен Базрании, Трайса и Манганара, наследник Львиного Трона Империи Дерзи был, наверное, самым неотесанным, злопамятным и самонадеянным юнцом из тех, что когда-либо проезжали через пустыни Азахстана. Он показался мне таким с самого первого мига нашей встречи, хотя меня можно упрекнуть в предвзятости. Трудно проявлять объективность, когда ты голым выставлен на продажу с аукциона под пронизывающим холодным ветром, холодным настолько, что и у дьявола смерзлись бы печенки. Принц Александр унаследовал рассудок и мощь королевской династии, которая правила постоянно растущей империей на протяжении пяти столетий, и его предки были достаточно умны, чтобы не допускать кровосмешения или усобиц. Дворяне старшего поколения и их жены презирали его за все его явные пороки, даже тогда, когда пытались уложить в его постель своих созревших дочек. Знать помоложе, и сами не образцы добродетели, называли его отличным парнем, помня о тех расточительных увеселениях, в которых он позволял участвовать и им. Правда, они часто меняли свое мнение, становясь жертвами прихотей принца или его раздражительности. Военачальники Дерзийской империи считали его достойным полководцем, хотя ходили слухи, что они тянули жребий в своем кругу, и проигравший был вынужден взять на себя все заботы о военных кампаниях взбалмошного и упрямого принца. Простому народу, разумеется, не позволялось иметь никакого мнения на этот счет. Равно как и рабам. — Говоришь, этот умеет читать и писать? — обратился принц к сузейнскому работорговцу, после того, как осмотрел мои зубы и ощупал мышцы рук и ног. — Я думал, что только эззарианских женщин учат читать, и то только чтобы они разбирали рецепты зелий и заклинания. Не знал, что и мужчинам это дозволяется. И, тыча в интимные части моего тела кнутовищем хлыста, он обернулся к товарищам с традиционной шуткой, касающейся вопроса кастрации эззарианских рабов: — Совершенно бесполезные вещи. Сама природа заботится об этом, когда в Эззарии рождается мужчина. — Но, мой господин, он умеет и читать, и писать, — залебезил сузейниец, бусины, вплетенные в его бороду, застучали в такт словам. — Этого раба долго готовили, чтобы он смог служить вам. Он весьма недурно воспитан и для варвара ведет себя вполне примерно. Может заниматься счетоводством, прислуживать за столом, делать тяжелую работу по вашему выбору. — А он прошел через Обряды? Ничего из этой их магической чепухи не осталось у него в голове? — Абсолютно ничего. Он в услужении с самого завоевания. Прошел Обряды чуть ли не в первый же день. Гильдия всегда уверена в эззарийцах. Внутри него не осталось никакой магии. Действительно, никакой. Ничего. Я все еще дышу. По моим венам все еще бежит кровь. Вот и все, что осталось. Тычки и ощупывание стали грубее. — Мне нужен раб для покоев, похожий на разумное существо, пусть даже и разумный дикарь. Работорговец бросил на меня предупреждающий взгляд, но раб быстро определяет для себя те идеалы, ради которых он готов выносить страдания. Годы рабства идут и идут, и таких идеалов становится все меньше и меньше. Я пробыл в рабстве шестнадцать лет, почти половину жизни. Едва ли остались слова, способные задеть меня. — А это еще что? — Я едва не подскочил, когда кнутовище коснулось рваных ран на моей спине. — Вроде бы ты говорил о его хорошем поведении? Зачем же тогда его пороли? И кстати, почему его хозяин решил избавиться от него? — У меня есть бумаги, ваше высочество, в которых барон Хархезиан утверждает, что это один из самых лучших и послушных рабов, какие только могут быть, и сообщает все то, о чем я уже поведал вашему высочеству. Он продает его только затем, чтобы уладить денежные дела, и утверждает, что раба выпороли по ошибке, и это не должно свидетельствовать против него. Этой части письма я не вполне понял, но, господин, вот на бумагах печать самого барона. Конечно, работорговец не понял. Старый воин, барон, которому я служил последние два года, был при смерти, и он решил, что лучше уж он продаст меня, чем оставит в собственность своей единственной дочери. Эта женщина находила удовольствие лишь в одном: изводить тех, кого она не могла заставить любить себя. Право любить по собственному выбору и было одним из тех идеалов, что еще оставались у меня. Без сомнения, и он падет вместе с остальными, дайте только срок. — Если этот не годится, возможно, один из тех… — Маленькие глазки работорговца нервно забегали по неприглядному загончику и десятку покупателей. Пока принц проявлял ко мне интерес, никто больше не смел торговаться, а погода была столь омерзительна, что едва ли кто-нибудь стал бы ждать, чтобы купить оставшуюся четверку рабов, жмущихся друг к другу в углу загона. — Двадцать зенаров. Пусть его доставят моему надсмотрщику. Работорговец ужаснулся: — Но, ваше высочество, он стоит не меньше шестидесяти! Принц одарил торговца внимательным взглядом. От этого взгляда человек впечатлительный ощутил бы, как острие кинжала касается его горла. — Я сбрасываю пятьдесят монет, поскольку товар испорчен. При таких шрамах на спине мне придется раскошелиться на дополнительную одежду. Но я накидываю тебе десять монет сверху, поскольку он обучен читать и писать. Разве не справедливо? Работорговец ощутил свое поражение — и нависшую над ним угрозу — и закланялся. — Конечно, ваше высочество. Справедливо и мудро, как всегда. Двадцать зенаров. Торговец, скорее всего, поплатился бы за свою дерзость не только деньгами, но в этот момент один из спутников принца предложил покинуть аукцион, на котором больше нечего было покупать. Принца сопровождали два молодых человека. В своих пестрых шелках, с отделанными золотом поясами, они походили на экзотических птиц. Их кинжалы и мечи были украшены затейливыми орнаментами и инкрустированы таким количеством драгоценных камней, что оружие стало совершенно не пригодно для традиционного использования. А по томным взглядам близко посаженных глаз этой парочки я заключил, что они едва ли вообще понимали, зачем существует оружие. Сам же принц, тощий и долговязый, был одет в белую шелковую рубаху без рукавов, коричневые бриджи, сшитые из оленей кожи и высокие сапоги. На нем был белый меховой плащ, сделанный из шкуры серебристого махарского медведя — самого редкого и прекрасного меха в мире. Его рыжие волосы были заплетены сбоку в одну косу, косу дерзийского воина. Украшений на нем было немного: кованые золотые наручи и единственная золотая серьга с вправленным в нее алмазом, — но они стоили дороже всех побрякушек его спутников, вместе взятых. Принц похлопал по руке одного из своих разодетых компаньонов. — Заплати торговцу, Вейни. И почему бы тебе не доставить раба во дворец? Если б не шрамы, он был бы куда красивее тебя. Он будет неплохо смотреться в моих покоях, как ты думаешь? Рябой, со скошенным подбородком юнец в голубых шелках и павлиньих перьях от неприятного изумления разинул рот. И не мудрено. Одной фразой принца лорд Вейни был напрочь изгнан из высшего общества Дерзи. И дело было не в том, что его публично унизили обсуждением его внешности — его вслух назвали погонщиком рабов: это занятие было чуть почетнее, чем профессия сжигателя трупов и немного менее почетно сдирания шкур с мертвых животных. Принц развернулся и вышел из загона, а юнец с безвольным подбородком вытащил кошелек и кинул к ногам купца монеты. Вид у него был такой, будто он проглотил незрелый дакфрут. Так Александр с невероятной легкостью в какие-то пять минут унизил достоинство приятеля, оскорбил почтенного торговца и надул влиятельного барона. Раб не загадывает будущее наперед более чем на час. Вместо того чтобы провести весь день на холоде, прикованным к стене загона для продажи рабов, у меня появилась перспектива получить одежду и крышу над головой уже сейчас. Неплохо. Гораздо лучше того, что бывало. Но, как зачастую происходило в следующие месяцы, я был вынужден расплачиваться за легкомыслие Александра. Обозленный торговец заявил, что у него нет времени снимать ошейник-удавку и ручные и ножные кандалы, надевавшиеся специально, чтобы обезопасить деликатных дам-покупательниц, он также отказался дать мне какую-либо одежду, кроме набедренной повязки. Мое путешествие через многолюдный многонациональный город, голым, под ледяным дождем, едва поспевающим за лошадью лорда Вейни, следует поставить в один ряд с самыми нелепыми событиями моей долгой жизни в рабстве. А что до лорда с безвольным подбородком… вверять жизнь раба заботам человека, считающего себя смертельно оскорбленным его хозяином, наверняка означает массу неприятностей для раба. Особенно, если этот оскорбленный полагает себя человеком умным без всяких на то оснований. Вместо того чтобы отвести меня к надсмотрщику принца, лорд Вейни притащил меня в дворцовую кузницу и приказал кузнецу поставить мне королевское клеймо. На лице. Я задохнулся от ужаса. В те дни, когда нас завоевали, всех рабов клеймили имперским знаком креста в круге, но клеймо ставили либо на плечо, как и было у меня, либо на бедро. Но на лицо — никогда. — Он беглый? — поинтересовался кузнец. — Принц Александр клеймит так только беглых. Он не любит портить внешний вид даже тех, что работают в шахтах. — Нет, я не… — запротестовал я, но Вейни не дал мне договорить, ударив бруском железа, который он вертел в руках с того момента, как зашел в кузницу. — Видишь следы порки? Видишь, он закован, как бешеный зверь? Конечно, он беглый. — Он ведь эззариец. Дурган говорит… — Ты что, веришь во всю эту магическую чушь? Единственное чудо произойдет, когда я вырву тебе язык за непослушание. Давай, приступай. Я нетвердо стоял на ногах после удара Вейни, но вскоре пожалел, что он не ударил меня сильнее. Знакомый со вкусами принца и так и не убежденный до конца, кузнец взял самое маленькое клеймо, чтобы запечатлеть его на моей левой щеке. Кусок железа побольше прожег бы меня до зубов и костей, а нарыв прикончил бы то, что осталось бы от здоровой плоти. Но тогда мне было не до благодарности. Я оказался в Летнем Императорском дворце посреди зимы, на покрытом соломой полу помещения для рабов, дрожащий, полу обезумевший от боли. Меня рвало. Дородный надсмотрщик, бородатый плосколицый манганарец, который сам себя называл Дурганом, озадаченно взирал на меня сверху вниз. — Это еще что такое? Мне говорили о рабе для покоев принца, а не о беглом, который не годится ни на что, кроме шахт. Я был не в состоянии рассказывать ему о попытке Вейни взять реванш и его мудром плане по расстройству заключенной принцем сделки. — Это единственный раб, купленный сегодня. Лорд Вейни сказал… — Подручный кузнеца, который привел меня сюда из кузни, едва не проглотил язык от страха, когда Дурган раскрыл рот. — Дьяволы! — заревел он. — Вейни! Кузнец клеймит домашнего раба принца по приказу болвана, который не может справить нужды не обмочив штанов! — Надсмотрщик был готов рвать на себе волосы. — Передай своему хозяину, кузнецу, он не смеет, не смеет никогда клеймить рабов, если только это не личный приказ принца или мой собственный приказ. Мне было велено вымыть этого раба и послать прислуживать за ужином. А теперь, посмотрите-ка на него! Должно быть, вид у меня был не из лучших. Меня в очередной раз вывернуло. — Но хозяин, по крайней мере, был аккуратен, — промямлил мальчишка, пятясь к двери. — Он ведь не сильно его попортил, правда? — На твоем месте я не рассчитывал бы, что долго протяну после своего четырнадцатилетия. Убирайся. У меня работа. Полчаса спустя я карабкался по черной лестнице дворца с чудовищно тяжелым подносом, на котором покоилось блюдо очищенных фруктов, посыпанные корицей печенья, круг вонючего азахского сыра и чайник горячего назрила, дерзийского чая, от которого пахло, как от горелой соломы. Каждые несколько шагов я вынужден был делать остановку, пытаясь разогнать туман в голове, успокоить желудок и как-то преодолеть жгучую боль в щеке. На мне была простая белая туника без рукавов, спадавшая до колен: принц ненавидел вид открытых ран и кровоточащих шрамов. Обычно в Дезрийской империи рабов мужского пола одевали в фензеи, короткие свободные штаны, без всякой рубахи. Это было традицией пустыни, малоприятной для всех тех, кого обратили в рабство в северных горных частях страны. Туника была не намного теплее, но все-таки прикрывала больше. Как это ни странно, но основной проблемой для Дургана стали мои волосы. Бороды у меня не было, у эззарийцев, как и у многих других народов, борода просто не растет. Но, в отличие от большинства рабов Империи, у меня были длинные волосы, отпущенные по приказу дочери барона. Дурган хотел состричь их, но побоялся, что тогда след ожога и кровоподтеки, оставленные железным брусом Вейни станут еще заметнее. Так что он завязал мне волосы сбоку (но, разумеется, не собрал в косу — только благородные воины заплетали сбоку косу), в надежде, что так он сможет скрыть следы дурости Вейни. Он наложил мне мазь на ожог, что вовсе не было признаком сочувствия. Надсмотрщик просто мечтал дожить до следующего утра. — А, ужин! — воскликнул принц, когда я прошел через украшенные золотыми листьями двери в пышную гостиную. Я поклонился, неловко из-за подноса в руках, и мысленно поздравил себя с тем, что мне удалось выпрямиться, а не растянуться во весь рост. В комнате было несколько человек. Трое мужчин и две женщины сидели на подушках вокруг низенького столика, увлеченные игрой в ульяты, азартной дерзийской игрой, в которой использовались раскрашенные камешки и деревянные колышки, а также проливалось немало крови. Не глядя ни на кого, я поставил поднос на другой низкий столик, вокруг которого были разложены синие и красные шелковые подушки. Надсмотрщик особенно настаивал на том, чтобы я не глазел по сторонам. Я понятия не имел, является ли это требованием дворцового этикета или всего лишь способом скрыть сочащуюся раздутую язву на моей щеке. — Слушайте все. У меня новый раб, эззариец, который умеет читать! — Не может быть, — традиционно заохали гости. — Я слышал, что этого не бывает. Может, в нем течет королевская кровь! — Маг из варваров! Ни разу их не видела. Вы потом не одолжите его мне? — раздался низкий женский голос. — Ах, Тарина, к чему этот вопрос? Ну что хорошего в этом тощем парне с его черными волосами и черными глазами? — Хоть с вами никто не сравнится, мой господин, но и он выглядит недурно. А если и физиономия у него не противная, я бы не отказалась… когда он вам наскучит, как это обычно бывает. Разве Лидия позволит вам заниматься всякой ерундой, когда вы женитесь? — И после таких слов вы надеетесь, что я одолжу вам раба? Ну, нет, только не тому, кто напоминает мне об этой волчице со змеиным языком. Вам я могу предложить только ужин, раба вы точно не получите. Мне совсем не нравилось служить причиной этой перепалки. Снова оказаться в непосредственной близости от дочери барона было опаснее, чем прислуживать воину на поле боя. Я поклонился и забормотал: — Если я больше не нужен… — Говори четко, — перебил принц. — Как ты читаешь, если и говорить-то нормально не можешь? Что значит, не нужен? Мы же должны показать Тарине, что она потеряла. — Прежде чем я успел испугаться, его рука вздернула вверх мой подбородок. От резкого движения на меня снова напал приступ тошноты, я с трудом овладел собой под пристальным взором янтарных глаз принца Александра. — Дургана сюда! Металлические нотки в голосе принца вызвали движение и суету. Я замер, зажатый железной рукой под моим подбородком, боясь, что меня снова стошнит от этого неудобного положения и дурманящих ароматов восточных духов, корицы, отвратительного запаха чая и от вони полуразложившегося козьего сыра, столь ценимого в Империи. Отчет Дургана о послеобеденных событиях был несколько невнятен. Должно быть, из-за ковра, к которому он прижимался подбородком. То, что он пал ниц, возможно, было несколько чересчур в данной ситуации, но речь шла о его жизни. Выслушав историю целиком, принц ослабил хватку и отодвинул меня в сторону. Я, как полагалось, упал на колени и скрестил руки на груди, умоляя желудок вернуться на свое привычное место. Эззарианские прорицатели учат, что в момент затишья перед готовым разразиться несчастьем, внимательный слушатель может различить постукивание костей жертвы. В данном случае его различил бы и булыжник. После того, как принц отдал приказ вызвать лорда Вейни, стук костей походил на грохот обвала. Меня отправили за ворота ожидать прибытия молодого лорда. Ночь была холодной, а на мне не было ни плаща, ни башмаков. И ни костер стражников у ворот, ни пламя факелов ни стенах не могли растопить холод, поселившийся внутри меня. Наверное, принц посчитал, что вид моей персоны лишит его бестолкового приятеля присутствия духа, но я сомневаюсь, что именно я вогнал его в такой ужас, что даже лицо его посерело. Он осознавал, что с ним покончено. Принц, завернутый в свой меховой плащ, встретил нас во дворе. Он протянул руку трепещущему лорду Вейни, помогая ему спешиться. — Видишь, я отправил этого раба за ворота встречать тебя. Без всякого опасения, что он сбежит. И это все благодаря тебе, Вейни. Юный лорд тупо воззрился на принца, который, рассмеявшись, взял его за руку и повел в сторону кухонных построек и мастерских. — Пойдем, я хочу отблагодарить тебя за заботу. Несмотря на его смех, похожий скорее на скрежет, лорд Вейни едва ли чувствовал себя непринужденно. Кроме двух слуг с факелами и двоих сопровождающих, рядом с ним шагали четверо солдат в мундирах и весело болтающий принц. Я шел за солдатами, обхватив руками бока и проклиная зиму, королевскую власть и свою жизнь. Ужасные предчувствия окрепли во мне, когда мы шагнули внутрь кузницы. Жар ревущего пламени опалил мне щеку, вызвав новый приступ боли, от которого раскаленный воздух заколебался, принимая очертания сокола и льва, изображения которых я понесу на своем лице до могилы. Кузнец стоял наготове. Вейни пытался вырваться, пока его привязывали к столбу, но сил его явно недоставало. Тогда он принялся умолять, в лице его не было ни кровинки. — Александр… Ваше высочество… Вы должны понять. Мой отец… унижение… погонщик рабов… Кузнец вынул из огня самое большое клеймо, и мольбы лорда перешли в невнятное поскуливание. Я не хотел этого видеть. Два часа назад я и сам был близок к тому, чтобы жалобно завыть, а ведь кузнец обошелся со мной милосердно. Я закрыл глаза и оказался совсем не готов к дальнейшему, а кузнец уже совал мне в руку тяжелую железную рукоять инструмента. — Давай, — скомандовал принц, усмехнувшись и скрестив руки на груди в ожидании. — Вейни не хочет быть погонщиком рабов. Он думает, что это низшая степень падения. Покажи ему, как он заблуждается. — Прошу вас, господин, — от нахлынувших чувств я едва мог говорить. Горящий взгляд янтарных глаз скользнул по мне. Я хотел было отвернуться, зная, что сейчас любое действие или слово не принесут мне добра. Но есть вещи, свершить которые невозможно, независимо от кары, которая последует за их невыполнение. — Оставь эти бабские эззарианские ужимки. Я даю тебе возможность отомстить. Раб, без сомнения, жаждет мести. Я удержался от слов, но не отвернулся. Я не мог допустить, чтобы он неверно истолковал мои намерения. Глядя прямо в его горящие яростью глаза, я поднял мерзкое орудие, намереваясь швырнуть его обратно в огонь. Но прежде чем я успел разжать руку, принц с хохотом обхватил мою кисть своей мощной рукой и с силой прижал раскаленный докрасна кусок железа к лицу Вейни. Вопли Вейни и запах паленого мяса еще долго чудились мне этой ночью, уже после того, как меня заперли в ледяной тьме подвала под домом для рабов. Я зарылся в грязную солому и попытался восстановить в душе то подобие мира и гармонии, которые я старался построить уже более шестнадцати лет. Но меня захлестывала ненависть к Александру. Я не мог осуждать лорда Вейни, не знал, чем он заслужил подобное отношение принца. Но как я мог не презирать принца, который изувечил одного человека и лишил чести, достоинства и половины лица другого, заставив их расплачиваться за его недомыслие? Глава 2 Дня через три-четыре принцу Александру понадобился человек, умеющий читать. И не просто человек, а кто-то, на кого он мог положиться. Дворцовые писцы пользовались дурной славой шпионов и интриганов, вольно распоряжающихся поступающей к ним конфиденциальной информацией. Но Александр выбрал меня вовсе не потому, что доверял мне. Он просто мог вырвать мне язык, перескажи я хоть слово из того, что прочту. Я понимал это. Предательство ожесточает. Я спал, когда Дурган спустил в подвал деревянную лестницу и принялся вопить, вызывая меня из моей убогой дыры. За годы, полные подобных наказаний, я научился извлекать пользу из часов заточения. Я приучил себя спать в любых обстоятельствах: изнемогая от зноя, замерзая, в оковах, связанным, в вечной сырости, боли, грязи и паразитах. На голодный желудок было сложнее всего, но голодом морили редко: рабы слишком дорого стоили, чтобы бездумно уничтожать их. Как правило, я не давал моим хозяевам повода превышать обычную норму колотушек и унижений, которая помогала им чувствовать себя счастливыми. Но сейчас я опасался, что все-таки зашел слишком далеко и мне не удастся так просто отделаться, однако, несмотря на беспокойство, я сумел проспать большую часть времени. — Вон там бочка с водой, а твоя туника висит на крючке, — пробурчал Дурган, когда я, щурясь и дрожа, вылез на свет божий. — Приведи себя в порядок. За бочкой лежит нож — отрежь волосы. И не надейся, что я не проверю, остался ли нож на прежнем месте. Я вздохнул и сделал, как мне было велено. Нож оказался тупым, и я морщился от каждого его прикосновения. Как это ни смешно, но приказание отрезать волосы оказалось наиболее обидным среди прочих мелких прелестей рабской жизни. Оно было таким бессмысленным. — Ступай прямо в покои принца, — Дурган ни словом не намекнул, зачем я понадобился. Шел ли я прислуживать за обедом или на казнь — он понятия не имел, а если бы и имел, не сказал бы. Я пробежал через суматошный слякотный двор к кухням, смыл грязь с ног в лохани у двери и стал подниматься по лестнице, с сожалением оставляя за спиной чудесные кухонные запахи и волны живительного тепла, исходящие от топящихся печей. Может быть, удастся задержаться на обратном пути. Едва ли принц приказал бы вымыть меня, если б решил казнить. Я постучал в дверь, украшенную золотыми листьями, кляня себя за то, что нарушил самое твердое из своих правил — не загадывать наперед. — Входи. Прежде чем пасть на колени и опустить долу глаза, я успел заметить, что в комнате только двое: принц и еще один человек. Этот человек был гораздо старше принца: морщинистое лицо, тонкие седые волосы выбиваются из косы, а мышцы на руках выглядят так, будто он в свободное время жонглирует валунами. Александр откинулся на парчовую подушку. — Кто там? А… — Это «а» не означало приговора, но оно и не говорило «Ладно, я забуду твой проступок». У него была долгая память. — Подойди сюда и читай. Дерзийская знать не учится ни читать, ни писать, а если и учится, то держит это в строжайшем секрете. Дерзийцы всегда были расой воителей, и хотя они и ценят образованность своих ученых и купцов, они ценят их так же, как и дрессированных собачек или птиц, приученных доставлять почту адресату. Они относятся к ним, как к фокусникам, превращающим кроликов в цветы и заставляющим исчезать с глаз публики знойных красоток. Сами они не намерены овладевать подобным искусством. Я коснулся головой ковра, поднялся и снова опустился на колени рядом с подушкой принца, протягивающего мне свиток. Я начал читать хриплым голосом, ведь уже прошла почти неделя, как я ни с кем не разговаривал, но после того, как я прочел абзац, голос зазвучал нормально. «Сандер, Я ужасно сожалею, что не могу приехать на твой дакрах. Я совершенно погряз в заботах по устройству здесь, в Парнифоре, келидского легата. Список предъявляемых им требований немыслим. Резиденцию должны закрывать холмы. В ней должно размещаться не менее трех сотен человек. Должен быть прекрасный вид на город. Два колодца, не соединенных между собой. Достаточно места для сада с отдельным источником, чтобы выращивать там их любимые овощи. И так далее до бесконечности. Для меня остается загадкой, почему твой отец выбрал для этой миссии самого младшего из своих дениссаров, но я по-прежнему бесконечно благодарен ему за это и горжусь возложенной на меня ответственностью. Я опасался, что келидский легат сочтет мое назначение оскорбительным для себя, однако, он неизменно благожелателен и любезен со мной, разумеется, пока я выполняю все его требования. Не исключено, что барону Фешикару придется расстаться со своим замком, если я не найду другого места. Лишать собственности влиятельного барона Дома Фонтези — что может быть хуже? Я постараюсь избежать этого, но у меня приказ Императора, так что необходимо сделать все, что только возможно. Как видишь, приехать я не смогу, хотя я уверен, что торжества будут достойны того, чтобы отдать за них жизнь. У меня уже свербит в горле, когда я представляю себе все те бутылки, из которых будет пропущено за твое помазание и двадцатитрехлетие, а все остальное у меня свербит, когда я представляю всех тех красоток, которых ты соберешь, чтобы и остальные развлеклись! Ты непременно должен сохранить для меня бутылочку и девицу, а также задор для участия в скачках между Загадом и Драфой следующей весной. Мой Зеор в отменной форме, и с таким превосходным наездником, то есть со мной, мы без труда справимся с несчастным Мусой и его ледащим всадником. Ставлю уже сейчас тысячу зенаров. Вот тебе повод помнить обо мне, пока я пребываю здесь, на окраинах королевства. Твой безутешный кузен Кирил.» — Проклятье! — произнес принц, резко выпрямляясь. — Без Кирила не получится настоящего праздника. На хорошей лошади оттуда всего две недели пути. Он мог бы приехать хотя бы на дня два-три из двенадцати, — принц выхватил из моей руки письмо и уставился на него, словно пытаясь передать свое недовольство автору. — Возможно, я смогу отозвать его. Кирил воин, а не дипломат. Отец может послать кого-нибудь другого на эту лакейскую работу, — он толкнул ногой пожилого человека. — Как ты позволил отцу послать туда Кирила? Я-то думал, он твой любимый племянник. Ты и своего сына отправил бы в изгнанье? Вот поэтому-то боги и не дали тебе сына. — Разве не это я предсказывал? — воскликнул пожилой человек. В его голосе было куда больше беспокойства, чем заслуживал несчастный кузен. — Чем больше милостей получают келидцы от твоего отца, тем больше требований они выдвигают. Мне сообщили, что они хотят исключительного права для своих магов практиковать в Карн’Хегесе, а также права присылать своего представителя на все свадьбы, похороны или празднования дакраха. И трех месяцев не прошло, как твой отец отдал им город, а они уже диктуют ему условия, как будто это они его завоевали. Я неподвижно стоял на коленях, сосредоточив взгляд на красных и зеленых узорах толстого ковра и стараясь ничем не выдать своего любопытства. Из моих хозяев только барон позволял мне узнавать настоящие новости извне, а не довольствоваться дворовыми сплетнями. И это уже было удовольствием в жизни, лишенной радостей, я больше всего сожалел именно об этом, когда меня вели на продажу. — Ты напрасно беспокоишься, Дмитрий, — ответил принц. — Ты слишком долго пробыл на границе, и теперь просто расстроен тем, что отец отдал город, который ты отвоевал у Базрании. Научись расслабляться. Даже в этой ледяной дыре, куда нас отправил отец, можно найти массу развлечений. Ты уже шесть лет не охотился со мной и задолжал мне с последнего раза новый лук. — А ты напрасно не беспокоишься, Сандер. Ты единственный сын Айвона, будущий правитель тысячи городов. Пора задуматься над этим. Эти келидцы… — … все вместе не могут сражаться так, как это делает один легион дерзийцев. Они бегут, Дмитрий, и отсиживаются по двадцать лет. Они так боятся нас, что пришли молить о мире. Кому какое дело, что они творят в Карн’Хегесе? Какая разница, что они там делают со своими магами? С тем же успехом они могут заботиться о своих жонглерах и акробатах. Кстати… — Принц бросил короткий взгляд на человека, сидящего напротив него со скрещенными ногами, — … я решил позвать несколько их магов на свой праздник. Я слышал, что они просто великолепны. — Не следует этого делать. Помазание Принца Дерзи в день его совершеннолетия зрелище не для иноземцев. В этот день в городе не должно быть чужаков. И если их маги являются частью их религии, как они утверждают, почему они позволяют пользоваться их услугами для увеселений? Я бы их отправил коленом под зад со всеми их книгами и магическими кристаллами. Моя иссохшая эззарианская душа содрогалась от этого фривольного обсуждения предметов, связанных с силой. Словом «магия» именовались в Дерзи фокусы, ловкость рук и поверхностное знакомство с простенькими заклинаниями для развлечений и мистификаций. Настоящее волшебство было другим. Настоящая сила могла изменять природу, ее можно было использовать для целей, непостижимых для большинства людей. Я слышал о келидцах достаточно, чтобы верить в их знакомство с волшебством. Дерзийцы играли с вещами, которых не понимали. В мире были загадки… опасности… Я прикрыл глаза. Двери к моим знаниям и воспоминаниям были заперты, заперты в тот день, когда дерзийцы лишили меня свободы, а их Обряды Балтара отобрали у меня настоящую силу. Лорд Дмитрий должно быть почувствовал что-то, казалось, он внезапно заметил меня. Он схватил мою руку и завернул мне за спину. — Ты знаешь, какое наказание ждет хитрых рабов, вынюхивающих тайны и подслушивающих разговоры своих хозяев? — Да, господин, — я не смотрел на него. Я видел подобные наказания в первые дни нашего завоевания, не было нужды убеждать меня вести себя как следует, напоминая о них. Я все равно постараюсь забыть это, как только засну. — Убирайся, — бросил принц. — Скажи Дургану, чтобы вернул тебя на прежнее место. Я снова коснулся головой ковра и вернулся в дом для рабов, сообщив Дургану, что меня следует запереть в подвал. Дерзийцы любят, когда рабы сами передают приказания о собственном наказании. Они заставляли бы рабов пороть самих себя, если бы это было возможно. Темными холодными днями, между долгими часами сна и тремя минутами в день, которые я тратил на поглощение чашки овсянки с куском черствого хлеба или протухших мясных обрезков, которые не стал бы есть и бездомный пес, я думал о келидцах. Мой предыдущий хозяин, барон, мыслил традиционно по-дерзийски, он не доверял никаким иноземцам, если они не были завоеваны силой. Даже эззарийцы были для него лучше келидцев. Мы продержались три дня, пока дерзийцы пытались сделать что-нибудь с теплым зеленым дождиком, смывшим холмы на их южной границе. Барон считал, что мы глупы и слабы, поскольку позволяем править женщине и забиваем себе головы волшебством, но мы, по крайней мере, сделали все, что смогли, прежде чем нас завоевали. — Эти келидцы, — говорил он, обращаясь ко мне, рабу, поскольку никто больше не хотел его слушать, — они вообще не сражались, прежде чем сдаться. Они заявили, что они никогда не участвовали в сражениях. Они даже верхом не ездили. У них нет лошадей. А теперь, посмотри-ка на них. Как они восседают на жеребцах, что они привезли с собой, жеребцах, которым базранийцы поклоняются как богам. Никто не убедит меня, что они не умеют сражаться и ездить верхом. Барон был не слишком умен, но он знал лошадей и разбирался в военном деле. Я спросил его, что же тогда делали келидцы, если они не сражались. Он ответил, что они «пробовали на зуб» дерзийцев. — Сунулись разок-другой и исчезли. Появились в другом месте, получили свое и опять пропали. Ушли и не вернулись. Они поняли, насколько мы сильны. Ты знаешь, мы ни разу не брали их живьем. Только мертвыми. Всегда мертвыми. — Так в чем же разница? — спросил я. — Они поняли, что вы сильнее… мы тоже это поняли. Они просто продали свою свободу за меньшую плату, меньше смертей и разрушений. Барон ничего не ответил на это. Его словарный запас позволял ему высказываться только на военные темы. Интересно, знал ли лорд Дмитрий барона? Похоже, что он придерживался того же мнения по поводу беловолосых иностранцев из дальних земель, дальних настолько, что лишь немногие дерзийцы смогли побывать там. Три года назад келидцы снова объявились, прислав в Дерзи своего короля, с вырванным языком, в цепях. Они мечтали подчиниться Империи, желали выказать ей свою дружбу и безграничное уважение. Король был тут же казнен, а его голова вернулась в Келидар с военным наместником и небольшим гарнизоном. Почтовые птицы регулярно прилетали с отчетами от наместника, описывавшего прекрасное отношение к Империи келидцев в их далекой стране. С другими завоеванными народами отношения были совсем иными. Несчастный король, или кто он там был на самом деле, оказался единственным из них, кто был закован в цепи. — Вставай и иди сюда! Дрыхнешь среди бела дня. Я уже не чаял увидеть снова солнечный свет. Семь дней минуло с того момента, как я читал принцу письмо. Судя по всему, я не угодил ему, поскольку последние три дня из семи мне не спускали в подвал питья. Во рту пересохло так, что я не мог проглотить ни крошки от последнего ломтя хлеба, который у меня оставался. Смерть от жажды одна из самых мучительных. Могли бы убить меня сразу. По странному закону пустыни я так пересох изнутри, что уже не хотел пить. Однако и в полусознательном состоянии я отдавал себе отчет в том, что я не являюсь засухоустойчивым жителем пустыни, мне необходимо выпить воды. Как только меня выпустили из моей дыры, я упал на колени перед Дурганом и протянул к нему руки. — Прошу вас, мастер Дурган, можно мне попить? — Слова с трудом сходили у меня с языка. Дурган взвыл и принялся звать кого-то по имени Филип. Тощий мальчишка-альбинос, фритянин, появился в огромной комнате, на покрытой соломой каменном полу которой могло разместиться не меньше сотни человек. — Когда ты последний раз давал воду тому, кто сидит в подвале? Белоглазый парень пожал плечами. — Вы сказали, чтобы я кормил его. Больше ничего не говорили. Дурган ударил мальчишку ребром ладони по голове так, что того покачнуло. Он отскочил, передернул костлявыми плечами и выскочил за дверь. — Пей, сколько хочешь, — Дурган бросил мне тунику и жестяную чашку, указав на бочку, стоящую в дальнем углу комнаты. При этом он пробормотал: — Проклятый фритянин. Все они безмозглые. Были времена, когда я верил, что пить и мыться из одной и той же бочки недопустимо, это признак внутренней испорченности, которая не позволяет человеку усвоить простые истины и делает его нечистым. Молодость бывает до смешного серьезна. Теперь же моей единственной проблемой было, как оставить немного этой коричневой грязной жижи, чтобы ее хватило и на умывание. Когда я оделся, Дурган сообщил, что я снова должен идти к принцу. — Веди себя как следует. Он спрашивал меня, есть ли еще раб, который умеет читать. Он не доверяет тебе. Да, у меня сложилось такое же впечатление. Если бы единственным возможным наказанием было удаление меня от двора, я продолжил бы вести себя неподобающе, но дело было не в том. Я не хотел привлекать к себе немилостивое внимание будущего Императора Дерзи. Выживание по-прежнему было моей главной задачей, хотя я не стремился к нему с той же страстью, что и в восемнадцать лет, когда я только узнавал, что такое кнуты и кандалы. — Спасибо, Дурган. И благодарю тебя за воду. Я не сделаю ничего, что обратило бы его гнев против тебя, — я уважительно поклонился ему. Он мог бы и не позволить мне пить, раньше чем я исполню приказ принца. — Ладно, ступай. На этот раз принц был один в скромном кабинетике, примыкающем к его покоям. Стены кабинета были завешены картами Империи. Поверхность стола и пол были буквально завалены свернутыми в трубку картами, указками черного дерева и золотыми и серебряными значками, использующимися для обозначения положения войск. Массивная люстра висела над столом, ярко освещая все предметы. Принц Александр стоял рядом с одной из карт, лениво водя пальцем по одному из ее углов и потягивая из стакана вино. В отличие от большой залы, кабинет не был наполнен ароматами духов, призванными заглушить запах множества тел. Сам принц казался довольно опрятным, но его подданные, жители пустынь, чаще всего не особенно соблюдали чистоту. В комнате с картами пахло только горящими свечами и вином. В первые месяцы моего рабства я невероятно много времени тратил на воспоминания о том, что было. Но один человек, который провел в оковах сорок лет, обучил меня самодисциплине, необходимой для сохранения разума. — Посмотри на свою руку, — сказал он мне. — Смотри внимательно на кости, кожу, суставы и ногти и на железный браслет, охватывающий твою кисть. Теперь представь себе руку с раздутыми суставами, с сухой дряблой кожей, с толстыми коричневыми ногтями, со старческими пигментными пятнами, как у меня. И с тем же железным браслетом вокруг запястья. Скажи себе… прикажи себе… только тогда, когда не останется разницы между твоей рукой и той, что ты сейчас представил… только тогда ты позволишь себе вспоминать. Когда-нибудь это произойдет, ты дождешься. А когда время придет, ты уже не сможешь точно вспомнить, о чем ты рыдал, и никакая сила не заставит тебя сделать это. Я последовал его совету и постоянно практиковался. Но бывали моменты, когда я не мог выполнить упражнение, и передо мной вставали ясные картины из моей жизни настоящим человеком. Один из таких моментов настиг меня, когда я опустился на колени в кабинете принца Александра, заваленном картами, и ощутил такой родной запах свечного воска и крепкого красного вина. Перед моим взором появилась уютная комната, заставленная книгами, завешенная коврами, вытканными моей матушкой в мягких осенних тонах. Мой меч и плащ на полу, там где я уронил их после долгого дня тренировки. Восковая свеча бросает мягкий отсвет на сосновый стол, и чья-то живая и твердая рука передает мне стакан вина… — Я сказал, пойди сюда! Ты глухой или просто наглый? Когда я поднял глаза, принц внимательно смотрел на меня. Я быстро поднялся, стараясь сохранять хладнокровие и силясь преодолеть приступ тоски. Принц указал мне на стул. На столике передо мной лежала бумага, перо, чернила и песок. — Хочу посмотреть, как ты пишешь. Я взял перо, обмакнул его в чернила и посмотрел на него. — Ну, давай. Его неудовольствие ожесточало меня. — Вы хотите, чтобы я написал что-нибудь конкретное, мой господин? — Проклятье! Я сказал, что хочу посмотреть, как ты пишешь. Я разве сказал, что мне интересно, что ты напишешь? Лучше всего было ответить на этот вопрос делом, и я написал: «Да пребудет честь и слава с принцем Александром, наследным принцем Империи Дерзи». Я развернул лист так, чтобы он мог видеть, и снова обмакнул перо. — Мне написать что-нибудь еще? — Ты написал мое имя, — обвиняюще заявил он. — Да, ваше высочество. — Что еще там написано? Я прочел ему все предложение. Он молчал, и я сидел, не отрывая взгляда от бумаги. — Не слишком оригинально. Я изумился подобному проявлению юмора. Возможно, оттого, что я был еще под властью своего видения, незащищенный, ослабевший от голода, или опьяневший от воды после трех дней воздержания, но я усмехнулся и произнес: — Зато безопасно. Он замер, и мне показалось на мгновенье, что мне придется пожалеть о своем легкомыслии, но он хлопнул меня ладонью по спине — чернила брызнули на лист — и рассмеялся. — Точно. Сложно найти здесь преступление, даже мне, — он осушил свой стакан и пододвинул мне другой лист бумаги. — Ты, кажется, неплохо пишешь. Пиши то, что я буду диктовать тебе. Во время диктовки он ходил вокруг стола. Чем быстрее он ходил, тем быстрее диктовал, усиливая мое головокружение. Я хотел как-нибудь остановить его, но он был знаком с правилами диктовки и чувствовал, когда его мысль начинала опережать мою руку. Тогда он делал паузу, давая мне возможность дописать, но не прекращая при этом ходьбы. «Кузен! Меня очень тревожит твое слишком серьезное отношение к своим обязанностям. Найди проклятому келидскому легату какую-нибудь лачугу, и дело с концом. Мною, слава богам, дела не правят. А если ты не прибудешь сюда, на мой дакрах, я сварю тебя в супе. Ненавижу этих проклятых келидцев, чтоб они пропали. Отец так увлечен келидским лордом Каставаном и его мудрыми идеями, что отправил меня сюда, в Кафарну, вместо себя устраивать зимний Дар Хегед. Погода омерзительная, мои обязанности скучны, и, разумеется, отец навязал мне в компаньоны Дмитрия. Кто-нибудь еще помешан так на заговорах и конспирации, как наш мрачный безгрешный дядюшка? Знаешь, я просто заболеваю, когда начинаю прислушиваться к его пророчествам и принимать их близко к сердцу. Единственная причина, по которой я допускаю его к себе — совершенное отсутствие других развлечений. Общество в Кафарне посреди зимы самое жалкое: одни придурки или льстецы. Кто еще поедет сюда, бросив в такое время Загад? Под влиянием Дмитрия и в ненавистном мне окружении, я решил, признаюсь, перебить или выгнать всех этих дружески настроенных келидцев, как только меня коронуют. Поднимаю ставку до двух тысяч. Муса не позволит обойти себя какой-то кляче. Твой не менее безутешный кузен, Сандер.» Я прочитал написанное принцу, внес по его желанию несколько небольших поправок, а затем по наивности спросил, не хочет ли он сам подписать письмо, пока я растапливаю воск для печати. — Наглая свинья! — Его рука взметнулась в до боли знакомом жесте, и я немедленно упал на колени, прижавшись лбом к полу. В первые годы рабства я не мог проделать подобное, не ощущая, как желудок сжимается в комок, а руки дрожат от ярости. Но со временем я понял, что такая поза сильно мешает разгневанному хозяину опустить кулак на твою голову. А чтобы начать бить ногами им необходимо некоторое размышление и подготовка. — Прошу прощения за свою глупость, мой господин. Жду ваших распоряжений, — с моего языка слетели необходимые слова. Не слишком много. Никаких униженных извинений. От этого они злятся еще больше. Он долго молчал, и я осмелился взглянуть на него. — Растопи воск. Я поднялся и подошел к столику, резкий прилив крови к моей больной голове вызвал новый приступ головокружения и я схватился за стол. — Что с тобой? — Ничего, мой господин, — на самом деле ему не хотелось этого знать. — Взять белый воск или зеленый, или какой-нибудь еще? — Красный. Для Кирила всегда красный. Я поклонился и принялся запечатывать письмо. После того, как он прижал к теплому воску свое кольцо, он позвонил в колокольчик. Один из его людей тут же явился, еще раньше чем умолк звон колокольчика. Кроме четырех вооруженных охранников, перед его дверями дежурило не меньше двух одетых в золото слуг. Принц велел доставить письмо в Парнифор, затем развернулся ко мне. Мне было неловко праздно сидеть за столиком под его неподвижным взглядом. — Убирайся. Скажи Дургану, чтоб всыпал тебе десять плетей за наглость. Ты слишком много думаешь, и ты не говоришь, что ты думаешь. Я выполнил поручение и ничего не сказал… Во всяком случае, из того, что думал. Глава 3 Прошла еще неделя, прежде чем меня снова выпустили из моего загона. Был яркий солнечный день, большая редкость для долин Кафарны, которые задерживают в себе любой туман, морось или тучу, появляющиеся над северными горами Азахстана. Возможно, именно эта таинственная туманная завеса привлекла дерзийцев, рожденных в барханах центрального Азахстана, под вечно безоблачным голубым небом, и Кафарна стала для них священным городом, городом их богов. Двери дома для рабов были широко распахнуты навстречу солнцу. Было довольно холодно, каждый выдох сопровождался струйкой пара, но это было куда лучше моей душной зловонной норы в подполе. Я потянулся, глубоко вдохнул и почувствовал себя получеловеком. Моя вторая половина чесалась, смердела и отводила глаза от нестерпимо сияющего под солнцем снега. Но мне хватало и этого. — Что это с тобой? Ни разу не видел, чтоб кто-нибудь улыбался, проведя там три недели, — Дурган прижимал к груди белую тунику так, словно собирался прикрыть нас ею, пока я буду исповедоваться ему в тайном грехе. — Я спал за десятерых. Меня неделю не пороли, а вчерашнее мясо только наполовину состояло из хряща и даже не совсем сгнило. У меня бывали недели и похуже. Надсмотрщик уставился на меня, словно я обезумел. — Ну и странный же ты, эззариец. Я мог сказать то же самое о Дургане, который теперь не только лично проверял, приносит ли мне мальчишка-фритянин воду, но и распорядился удвоить ее количество. И порции еды для моей единственной трапезы стали заметно больше. Но нельзя говорить хозяину о его доброте, не то вы тут же узнаете, что это была ошибка. — Это для меня? — указал я на тунику. — Да. Как и раньше. В его покои. И поторопись. Я поклонился и направился к бочке, и как только надсмотрщик оглядел меня и признал, что все в порядке, я поспешил во дворец. Когда я уже выходил, Дурган окликнул меня: — Следи за своим языком, раб. Не так как в прошлый раз. Я следил бы за ним, но я понятия не имел, что именно нельзя говорить Александру. На сей раз стражники перед покоями принца обыскали меня, прежде чем позволили мне постучать в дверь. Пока они обшаривали меня, надуваясь от собственной значимости, я прислушивался к звону стаканов и проклятиям, доносящимся из-за двери. От раздраженного «Входи» мои уже затянувшиеся шрамы заныли, словно предупреждая. Судя по всему, принц швырялся вещами. По комнате были разбросаны подушки, статуэтки, стаканы и бутылки, валялся одинокий нож. Видно было, что он развлекается так уже давно: бесценный индуитский ковер был в винных пятнах, на нем были рассыпаны осколки стекла и фарфора, перья, одежда и подушки. Я боялся порезать лоб, но мне совсем не хотелось подниматься после обычного поклона. Я остался стоять на коленях, стараясь не привлекать его внимания. И, казалось, он уже забыл обо мне. — Это недопустимо! Я перебью их всех! Или нет, лучше я закую их в цепи! Я отправлю их к правителю Вештарии — пусть развозят навоз по полям! В Вештарии знают, как использовать рабов. — Александр, возьми себя в руки, — это произнес лорд Дмитрий, брат Императора. — Посмотри, какой погром ты устроил! — Ты отчитываешь меня как и отец. Да, я сам виноват в том, что город полон выродков и полудурков, которые не знают, где ложка, а где рот, но при этом смеют шпионить за сыном Императора. И я должен с этим мириться? Ты один из тех, кто все время предостерегает меня против этих келидцев, а теперь мне устраивают взбучку за то, что я выразил свое мнение в частной переписке. Клянусь рогами Друйи, он меня женит на какой-нибудь их дочке, если это не прекратится. Стена моего хладнокровия, возведенная не без помощи Дургана, рухнула жалким образом. — Александр, я по-прежнему обеспокоен существованием келидцев. Но когда ты станешь императором, тебе придется думать, прежде чем делать что-либо. Ты искалечил сына одного из старейших семейств северного Азахстана. Ты оскорбил и унизил его, а вместе с ним и весь его род до шестнадцатого колена, настроив их против тебя и твоего отца. Потом, в довершение своей глупости, ты резко высказываешься в письме о новых любимцах твоего отца, а затем не находишь ничего лучшего, как доверить доставку этого письма зятю Вейни! Как разумный человек может так поступать? — Уходи, Дмитрий! Пока мой отец не сказал иначе, я все еще твой принц. Следи за тем, что произносит твой гадкий язык, а не то я прикажу отрезать его. — Сандер… — Уходи! Рядом с моей головой остановились два поношенных башмака, сшитых из тончайшей кожи. — Пришел твой раб, Александр. Взвешивай тщательно все слова, которые он поместит затем на бумагу. Я очень тебя люблю, но я не стану закрывать тебя собой от гнева Айвона. И не надейся. Масляная лампа полетела вслед Дмитрию и разбилась о закрывшуюся дверь. Я догадался, что это было, по попавшим мне на спину острым осколкам, кускам меди и аромату персикового масла, растекшегося позади меня. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы остаться неподвижным. Был день. Лампа не была зажжена. — Наглец, гнусный хрыч! — Я понадеялся, что это относится к Дмитрию. Я не отрывал голову от ковра и предпочел бы оставаться так хоть целый день, лишь бы не дать принцу увидеть клеймо его семейства, уже явственно проступившее на моем лице: стоящего на задних лапах льва, угрожающего сожрать мой левый глаз и сокола, хлопающего крыльями на моей щеке. Мне было достаточно и разговора, который я только что слышал — подобные разговоры не следует слушать рабам. Капельки масла медленно сползали по моим ногам. Что может быть сложнее, загадочнее и удивительнее человеческого разума, превращающего этот мир в совершенно, абсолютно безумное место? — Иди, возьми перо, эззариец, — его ярость перешла в горькую сдержанность. Это было еще хуже. — В комнате с картами, ваше высочество? — Я задал вопрос четко, а не хриплым шепотом, но не поднимая лица. — Нет. Прямо здесь, — он указал на маленький столик у окна рядом с собой. Столик был сделан из темной вишни, совсем простенький и изящный, не похожий на остальные, пышные и вычурные, столы в его комнатах. Он не подходил к обстановке, но очень понравился мне. Ящик столика легко выдвинулся. Внутри лежал маленький острый ножик и стопка белой бумаги. Пока я разводил чернила и затачивал три пера, лежавшие на крышке стола, принц рассеянно водил рукой по его зеркально гладкой поверхности, бормоча: — Будь ты проклят, Дмитрий. Будь ты проклят. — Все готово, мой господин. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Александр оторвался от окна и сложил руки на груди, его челюсти сжались от сдерживаемой злости. Когда он заговорил, его слова походили на первые градины, падающие из зимней тучи. Эти тяжелые, больно бьющие градины заставляют крестьян бежать на улицу за детьми и животными и загонять их в дом, чтобы укрыть от ярости надвигающегося урагана. «Сир! Я принимаю ваши упреки, касающиеся моего решения понизить статус лорда Вейни. Это был безрассудный поступо

Інші Інші

2015

Коментарі

Ви не можете залишити коментар. Для цього, будь ласка, або зареєструйтесь.

Ділись своїми роботами та отримуй миттєві бонуси!

поділитись